Вот это театральная жизнь!

Театральная экзотика

Фестиваль проходит раз в два года и по традиции посвящается театральной культуре какого-либо тюркского народа. В этом году выбор пал на башкирский театр – близкий татарскому во многих отношениях, в том числе географически.

Кроме того, фестиваль продолжил удивлять зрителей театральной экзотикой.

Где как не «Наурузе» можно днем посмотреть спектакль таджикского Театра музыкальной комедии имени К. Худжанди, а вечером постановку Жамбылского областного казахского драмтеатра?!

Одни коллективы оправдали стереотип об излишней сосредоточенности национального театра на фольклорном наследии (назовем их для краткости «туркменами» и «тувинцами»), другие, напротив, продемонстрировали вовлеченность в мировой культурный процесс. Так, «таджики» привезли на фестиваль спектакль «Летающий лекарь» по мотивам одноименной ранней пьесы Мольера, а Кыргызский государственный тюз – притчу «Лавина» современного турецкого драматурга Тунджера Дюдженоглу. Был заявлен, но, к сожалению, не состоялся спектакль муниципального театра города Адана (Турция) по «Запискам сумасшедшего» Гоголя.

Формат «Науруза» не предусматривает раздачу слонов. Но, разумеется, ничто не мешает зрителям самим определиться с симпатиями. Лично мне больше всего понравились четыре спектакля: «Зулейха открывает глаза» (Башкирский государственный академический театр драмы имени М. Гафури), «Калигула» (Национальный молодежный театр Республики Башкортостан имени М. Карима), «И это жизнь?» камаловцев и постановка хэдлайнера фестиваля румынского театра Nottara «Мольер». Рассмотрим каждую из этих работ в отдельности.

Роман-закрытие

Специально к просмотру «Зулейхи…» я прочел роман Гузель Яхиной и, честно говоря, был разочарован. Автор попыталась создать в романе атмосферу ужаса и безысходности, в которой жили раскулаченные и узники Гулага, но, как в плохом сериале, ужасное у нее плавно перетекает в приемлемое и даже полезное для человеческой личности. Ведь именно в лагере Зулейха нашла свою любовь (энквавэдэшника Игнатова – убийцу ее мужа), стала матерью и открыла в себе талант охотника.

Недостатки романа не могли не наложить отпечаток на инсценировку Ярославы Пулинович. Странно, например, слушать монолог бывшего агронома Сумлинского о целях «большого террора». Мало того, что он банален, так в нем, по сути, содержится оправдание репрессий. Без них де не был бы возможен индустриальный скачок. Или взять эпизод, где Изабелла Леопольдовна старательно обучает Юсуфа (сына Зулейхи) французскому языку. Ну не могло быть этого в реалиях сталинского лагеря, где людей физически и духовно истощали до животного состояния! Почитайте Шаламова.

Но отдадим должное великолепной актерской игре исполнителей главных ролей – Риммы Кагармановой и Азата Валитова. Они изобразили своих персонажей такими, какими их задумала автор. Образы противоречивые, но для массового зрителя, особенно дам, привлекательные. Талантливо выполнена сценография спектакля. Ее отличают минимализм деталей, функциональность и глубокая символичность. К примеру, подвешенные к потолку черные горбыли имитируют одновременно и глухую сибирскую тайгу и тяжелую работу заключенных на лесоповале. А еще с их помощью на сцене создается образ чудовищного механизма - маховика репрессий, в который по воле Сталина попали герои спектакля.

Свобода сумасшедшего диктатора

По словам режиссера Азата Давлетшина, его спектакль «Калигула» по одноименной пьесе Альбера Камю идет за сезон всего 1-2 раза, настолько он сложен для восприятия. Некоторые зрители сложность оценили и покинули зал, не дожидаясь антракта. У меня такого желания не возникло, но сумбур происходящего на сцене определенно давил на мозги. Бритый налысо император в исполнении Вадима Клысова по ходу спектакля жаждет обрести луну, кого-нибудь отравить, повесить или изнасиловать.

Еще Калигула хочет дать подданным пример «истинно свободного человека». Так он сам говорит и это, по-моему, ключ к пониманию главной идеи спектакля – абсолютная свобода может быть только у одного человека и только за счет всего остального общества. Это свобода сумасшедшего диктатора, каким был Калигула, и каким, безусловно, был Гитлер – не случайно Камю закончил пьесу в 1944-м. Хотя нет, герой Камю все же свободнее фюрера, ведь, зная о грозящем ему заговоре, он ничего не делает для его предотвращения. Он тем самым свободен даже и от страха смерти. Что, однако, не делает его счастливым.

Удачной находкой режиссера стало совмещение в спектакле исторических персонажей имперского Рима и деталей современного быта. (Намек на то, что Калигулы могут быть и в наши дни.) Актеры одеты в деловые костюмы и вечерние платья, используют офисные кресла вместо курульных, а герой Вадима Клысова то и дело обращается к зрителю с философскими монологами посредством видеокамеры. Изображение с нее проецируется на две плазменные панели в зале, что позволяет зрителю по достоинству оценить мимическую игру актера и создает атмосферу сопричастности к театральному действу. Результат налицо – трехчасовой спектакль завершился бурными и продолжительными овациями зала.

 Страдания молодого шакирда

Спектакль «И это жизнь?» по роману Гаяза Исхаки поставил молодой выпускник ГИТИСа Айдар Заббаров. Сюжет традиционный для татарской литературы начала прошлого века. Халим, сын муллы, поступает в одно из казанских медресе и на личном примере убеждается, что от такого образования татарскому обществу больше вреда, чем пользу. Нужно приобщаться к достижениям европейской науки, просвещать народ, а не утверждать его в предрассудках прошлого. С такими убеждениями Халим становится муллой, женится и… спустя несколько лет становится таким же консерватором, как его отец.

Честно говоря, мне не совсем понятны терзания Халима в концовке спектакля. У тебя есть жена, дети, материальный достаток. Чего еще надо? А то, что ты не стал просветителем, так это не каждому дано. И потом – два счастья не бывает. За вычетом назидательного начала жанр спектакля, о котором в программке просто написано – «инсценировка», я бы определил как комедию. Зал от души смеялся над тем, как главный герой пытается завязать отношения с девушками, как шакирды устроили трепку сыну ишана, повадившемуся в публичный дом, как в этот самый публичный дом пришел сам Халим…

Ключевым элементом сценографии спектакля художник Булат Ибрагимов сделал огромные тюки чего-то среднего между шерстью и сеном (а в действительности, скорее всего, поролона), из которых по ходу спектакля актеры выстраивали все, что им нужно: стену публичного дома, парты медресе, само медресе, благополучно сожженное под занавес первого действия. В этих тюках я увидел аллюзию одновременно и на затхлость кадимисткого мира, и на Сенной базар как символ джадидизма и связанного с ним татарского культурного ренессанса начала ХХ века.

Перманентное «браво!»

Румынский театр Nottara имеет к тюркскому миру то отношение, что в этом году он гость «Науруза». А еще с театром сотрудничает давний друг казанской публики, лауреат «Золотой маски» режиссер Роман Феодори. С труппой Nottara он поставил спектакль «Мольер», который был показан на фестивале в последний день его работы.

Благодаря спектаклю, лично я, ни разу не читавший Мольера, понял смысл самых хрестоматийных его пьес, попутно составив себе представление о судьбе драматурга. А в судьбе Мольера было всякое – разорение и финансовый успех, рождение и смерть ребенка, признание и запрет к постановке одной из лучших его пьес – «Тартюфа». Наконец, в ней было 17 февраля 1673 года, когда на представлении «Мнимого больного» драматург почувствовал себя плохо и не доиграл спектакля. Через несколько часов после этого Мольер умер… Совместить столько фактов и сюжетов в одной работе, так чтобы она не стала скучной и затянутой – показатель мастерства режиссера и его труппы.

«Находятся в состоянии перманентного «да» - так на пресс-конференции Роман Феодори охарактеризовал творческую манеру румынских актеров. Еще я обратил внимание на слова Щербана Гомоя Виктора, исполнителя главной роли, перед началом спектакля: «Мы вам покажем Мольера, если, конечно, у нас это получится». Момент импровизации, готовность вступать в диалог со зрителем чувствовались на всем протяжении театрального действа.

И да, как ни странно, спектакль имеет много общего с таджикской постановкой – и там и тут обращение к Мольеру, и там и тут налицо творческое осмысление формата площадного театра. Только, конечно, у Романа Феодори это получилось профессиональнее. Уже после финального занавеса я поймал себя на мысли, что сценография «Мольера» – это сцена внутри сцены, на которую время от времени выносили тот или иной реквизит. И, тем не менее, в спектакле не чувствовалось пустоты и весь он прошел как на одном дыхании.

Также, на одном дыхании, прошел и XIV Международный театральный фестиваль тюркских народов «Науруз». До новой театральной весны!

Алексей Егоров